статьи наших авторов
Центр Штейнзальца
На страницу о Кунцевской ешиве.
Пятая глава из воспоминаний р. Пинхаса Гольдшмидта «זכרונות ממוסקבה». Книгу можно приобрести, например, здесь. Перевод М. Антопольского, с разрешения р. Пинхаса.
Предыстория. В предшествующих главах р. Пинхас рассказывает, что в начале 1989 г. Всемирный еврейский конгресс решил послать его раввином в Москву (формально – заместителем р. Адольфа Шаевича). Это было согласовано и с Главным раввинатом Израиля, и с советскими властями. Одобрил это и р. Моше Соловейчик, неофициальный авторитет западно-европейских литваков. Однако вдруг разрешение властей было отозвано (в июне 1989 сменился глава Совета по делам религий, вместо Харчева – стал Христораднов). Единственной возможностью попасть в Москву оказалась Кунцевская ешива, и р. Штейзальц это вполне одобрил.
Но тут возникла другая проблема. Как раз в это время р. Шах, глава израильских харедим-литваков, издал постановление, требующее бойкотировать р. Штейзальца. А посылали рав Пинхаса ровно эти круги… Спас положение р Моше Соловейчик, который смог убедить р. Шаха объявить, что бойкот (херем) относится только лично к р. Адину, а не к его ешиве.
**
Молодые люди в ешиве выглядели как персонажи из рассказов Шалом-Алейхеме или с картин Шагала: лохматые бороды, застенчивые улыбки, кепки и нездоровые зубы. Но эти молодые люди чувствовали себя свободными, учились по еврейским книгам и умели вместе выпить в Шаббат.
В отличие от жителей Запада, русские не улыбаются без веской причины. На улице я видел множество пугающе серьезных лиц, незнакомцев, каждое движение тела которых ясно давало понять, что они стараются держаться от меня на расстоянии.
Это был результат жизни в условиях тоталитарной системы, которая разрушила общество и гражданскую жизнь, оставив лишь «Большого Брата», государство и отдельную личность. Невозможно было понять, кому доверять, и никогда не знаешь, кто друг, кто враг, а кто доносчик.
(Спустя десятилетия, с возвращением Путина к сталинизму, я снова увидел тенденцию к недоверию к иностранцам со стороны населения и вмешательству государства в дела каждого сообщества. В 1989 году в каждом городе мира был телефонный справочник, только в Советском Союзе телефонного справочника для граждан не было. Государство хотело гарантировать, что ни один гражданин не будет знать, как связаться со своим другом. В результате самыми влиятельными людьми оказались те, кто имел доступ к огромному количеству информации и ко многим людям, в то время как большинство людей не имели доступа к информации вообще.)
Я помню жену одного из отказников, которая обратилась ко мне. Она была беременна, и врач сказал ей, что ей было бы полезно добавить к пище авокадо. Авокадо невозможно было найти в обычных магазинах, только в магазинах «Березка», предназначенных специально для иностранцев и дипломатов, где оплата производилась в иностранной валюте. И вот, она попросила мою жену купить для нее авокадо. Настоящий рай на земле для рабочих, прямо, как мечтал Карл Маркс.
Йом Киппур, самый святой день в еврейском календаре, почти не отмечался в Советском Союзе. На молитвы приходило меньше людей, чем на Рош ха-Шана; в коллективной памяти советских евреев главным праздником был Симхат Тора, день, когда тысячи молодых людей собирались на улице Архипова возле центральной синагоги. Рош ха-Шана также был гораздо менее известен, чем Симхат Тора. Со временем русские евреи стали придавать Рош ха-Шана большое значение, поскольку существует определенная концептуальная близость между обычаями еврейского Рош ха-Шана и советского Нового Года, праздника, знаменующего начало гражданского года. В советский период Новый Год утратил связь с христианством и с Рождеством, а стал очень важным общественным событием, где семьи и друзья собираются вместе и за столом, полным угощений, желают друг другу счастливого нового года. Когда русские евреи начали узнавать о еврейских обычаях, таких как вечерняя трапеза на Рош ха-Шана с символами, например, яблоком в меду, и благословениями на счастливый Новый год, им было очень легко отождествить себя с еврейским Рош ха-Шана. Однако, когда я поднялся вести утреннею молитву в Йом-Киппур, я задумался о том, как мало синагог в этой стране. Я мысленно включил в свою молитву также всех, кто никогда не был в синагоге и не знал о ней, то есть почти всех евреев, поскольку в то время, возможно, существовало около тридцати мест для молитвы на все три миллиона евреев, проживавших в Советском Союзе.
Когда в Израиль начали прибывать советские евреи, они продолжали свой обычай праздновать советский Новый год, к большому неудовольствию израильских раввинов. Раввинат в Израиле на определенном этапе отзывал сертификаты кашрута у залов и ресторанов, где праздновали «Сильвестр», утверждая, что это христианский праздник. Но евреи, которые прибыли из Советского Союза, не слыхали о ни о каком таком Сильвестре, и не имели никакого отношения к христианству, однако для них празднование Нового Года было очень важно, и постепенно им удалось перенести этот обычай и в Израиль.
На наш первый праздник Суккот мы хотели поставить традиционную сукку во дворе центра в Кунцево, но не представляли, насколько это будет сложно. Наступила наша первая русская зима, погода уже была морозной, а мы не могли достать доски, потому что магазины были пусты, и мы начали беспокоиться, что не сможем построить сукку.
Но за день до Суккота, чудесным образом, нам удалось раздобыть доски. «Благодаря очень любезному офицеру КГБ, мы смогли приобрести доски, необходимые для завершения строительства сукки», — объявил Виктор Шамес с широкой улыбкой. Сукка была готова всего за несколько минут до начала праздника.
На праздники у нас были интересные гости из Израиля. Одним из них был рыжий Йегуда Глик, очень энергичный, впоследствии депутат Кнессета и активист еврейских восхождений на Храмовою гору.
В сукке было очень холодно. У ста человек, набившихся туда, была только бутылка кошерного вина, но зато водки «Пшеничная» у нас было предостаточно. На каждой бутылке была указана официальная цена, меньше рубля, но, вероятно, на черном рынке мы заплатили за каждую бутылку гораздо больше.
Каково это сидеть в сукке в зимний вечер, в пальто и меховых шапках, когда на нас уже падал первый снег, и изо рта шел пар — вот что я запомнил от того Суккота в России. На столе были мед, красная икра и самая вкусная хала, какую я когда-либо ел — испекла халу рабанит Мириам Рабинович.
Пока наши бороды превращались в сосульки, мы все – и отказники, и приехавшие из Израиля, пели слова пророка Исаии (27:13): «И потерянные в стране Ассирии, и заброшенные в землю Египетскую, придут и поклонятся Господу на святой горе в Иерусалиме».
Мы снова и снова пели слово «Иерусалим», пока не стало слишком поздно, и отказники, и мы, свободные люди с Запада, из Иерусалима. Вместе мы чувствовали, что живем в судьбоносные времена, предвещающие грядущие перемены, но также и страх, что открывшееся окно может снова закрыться без предупреждения.
Это был волшебный миг.
В дни праздника Холь-ха-Моэд приехали выступать для евреев Москвы дирижер Игаль Цалик и Лондонский хор мальчиков. Они выступали в одном из крупнейших залов Москвы, в гостинице «Россия», в считанных метрах от Красной площади и Кремля. Зал был набит шестью тысячами московских евреев. Физически чувствовалось, как на них действовал звук еврейских песен.
В те месяцы в Москву приезжало немало еврейских артистов, в том числе такие знаменитости, как Шломо Карлебах, и менее известные, например, хор Цюрихской синагоги. Выступления проходили в концертных залах — в гостинице «Россия» и Большом зале им. Чайковского, и все места в зале были заняты евреями, которые не могли поверить своим глазам. Быть евреем вдруг стало круто. Все еврейское казалось привлекательным, и тысячи евреев, которым годами запрещали выражать свою еврейскую идентичность, были рады видеть и слышать все еврейское. Как раз когда советская гордость пала, еврейская гордость поднялась.
р. Пинхас в ешиве, 1990 г., фото Менаше Эльяшув
Р. Штейнзальц при создании центра поставил себе целью собрать разнообразный преподавательский состав, представляющий все течения традиционного иудаизма, так, чтобы евреи СССР могли встречаться с еврейскими интеллектуалами, представляющими все многообразие различных групп. Тысячи людей посещали центр, и приезжавшие из-за границы проходили через него. Центр возглавлял раввин Гедалия Рабинович, хасидский ребе из США, учившийся в ешиве рабби Хаима Берлина [в Бруклине] — он преподавал Талмуд. Цви Таль, судья окружного суда в Израиле, а позже судья Верховного суда, преподавал Талмуд и Библию. Доктор Дэвид Бергер, профессор истории в университете Бруклин Колледж, впоследствии прославившийся своей кампанией против мессианизма Хабада, преподавал еврейскую историю. Руководил центром доктор Шауль Штампфер, историк из Еврейского университета. Раввин Реувен Булка, канадский раввин на пенсии, выросший в Германии, также преподавал в центре и был известен своей пунктуальностью. Он расстраивался, когда студенты опаздывали на его занятия. У нас, остальных сотрудников, был совершенно другой подход к работе. Мы рассматривали это учреждение как замечательную организацию, дающую нам возможность общаться с тремя миллионами наших братьев в Советском Союзе, и мы знали, что это окно возможностей может закрыться в любой момент.
Помню, что всякий раз, когда нам нужно было обсудить тему, о которой мы не хотели бы рассказывать властям, мы выходили из здания и шли гулять во двор, а если тема была действительно деликатной, то шли в парк. КГБ мы называли «три буквы», мы знали, что за нами постоянно следят, и прекрасно понимали, что некоторые из наших студентов могли вынужденно стать агентами КГБ.
Вскоре мы столкнулись с принципиальным вопросом, не ответив на который, мы могли двигаться вперед как учреждение: будет ли центр просто академическим учреждением, интеллектуальной академией, как это разрешалось в Советском Союзе, или же мы будем также участвовать в более глубоком общении с советскими евреями, помогать им в повседневных жизненных трудностях и обучать иудаизму. Эта дискуссия впоследствии расколола преподавательский состав.
Первыми студентами Центра Штейнзальца были отказники и члены подпольных общин Эссаса и «Маханаим». Одним из самых выдающихся среди них был р. Аврум Прохоровский, или р. Авраам-гер, который называл себя Авраамом бен Авраамом. Он принял иудаизм во время коммунистического режима и был убежден, что слухи о погроме против евреев и волне иммиграции в Израиль — это заговор Моссада. Он также был убежден, что Моссад планирует убить его из-за его веры. Но если вы обходили в разговоре с ним эту тему, он оказывался просто самым милым и приятным человеком, которого только можно себе представить.
У нас было около дюжины отказников, которые были учениками ешивы, но можно сказать, что все сотни религиозных отказников, кроме хабадников, считали этот центр своим вторым домом. Однако, поскольку это, как правило, были люди с сильными характерами, им было нелегко принять авторитет или лидерство, и шкала ценностей, по которой мы оценивали заповеди, не сильно их волновала.
Так, молитва в миньяне занимала последнее место в их списке приоритетов. Это было естественно, учитывая отсутствие синагог в их жизни и необходимость проводить все собрания небольшими и краткими, чтобы избежать преследований. Молитва в миньяне и так была редкостью. Те немногие синагоги, что существовали, буквально кишели агентами КГБ. Так что до появления центра Штейнзальца общественная молитва была почти невозможна. Однажды один из самых молодых и талантливых студентов, Ариэль Бердичевский, знавший многие из литературы галахи, встал и предложил отменить ежедневные молитвы в ешиве, чтобы найти больше времени для изучения Торы. Я однажды присутствовал на мероприятии, где он переводил урок Торы раввина Гедалии на русский язык для других студентов. В середине перевода Ариэль остановился и повернулся к раввину Рабиновичу: «Я не буду продолжать переводить, потому что я не согласен с вами в том, что было сказано до сих пор!», и так начался полномасштабный спор между раввином и переводчиком прямо посреди урока.
В учебную программу входили Танах, Гемара и галаха, и преподаватели распределяли предметы между собой. Одним из преподавателей был судья Цви Таль, уже окружной судья в Израиле с именем, а позже избранный в Верховнфй суд. Однажды его пригласили выступить перед студентами МГИМО. В частности, Цви Таль был судьей на процессе над Иваном Демьянюком, охранником из Собиборе, экстрадированным в Израиль и приговоренным к смертной казни за участие в убийстве евреев. Демьянюк обжаловал приговор в Верховном суде Израиля, и один из студентов института спросил Таля, что решит Верховный суд по этому поводу. Судья Таль ответил: «Возможно, в Советском Союзе всегда заранее знают, какое решение примут суды, но в Израиле это невозможно предсказать».
В эти годы становления центра завязались интересные отношения, и немало людей нашли там своих спутников жизни. Мой бывший заместитель, р. Давид Юшуваев, бухарский еврей, встретил в этой ешиве свою будущую жену Айелет, дочь одного из ведущих раввинов ешивы Мерказ ха-Рав в Иерусалиме, раввина Штернберга, который после раскола ешивы стал главой ешивы Хар ХаМор.
Позже судья Таль вернулся в Израиль, чтобы заседать в Верховном суде, а другой учитель – р. Барда — вернулся в Израиль, чтобы стать главным раввином города Рамат-Ган. Ради разнообразия и плюрализма раввин Штейнзальц направлял в центр интересных преподавателей. Одним из них был р. Менахем Фруман из поселения Ткоа, который носил огромные рыбацкие сапоги. Он приехал с целью наладить диалог с российской антисемитской организацией «Память», которые угрожали организовать погромы по всей России 5 мая.
В течение следующих двух лет ешива процветала, став сердцем московской еврейской жизни: уроки иврита и иудаизма, информация об алие в Израиль и, наконец, услуги раввинского суда, созданного под ее эгидой.
В период «гласности и перестройки» в Москву приезжало множество гостей со всего мира, и среди них евреи, многие из которых посещали ешиву. По мере упрощения получения гостевых виз в Советский Союз, многие сторонники движений за освобождение русского еврейства наконец-то смогли приехать и посетить город.
Однажды к нам приезжал французский еврейский писатель Марек Хальтер. Хальтер был ребёнком во время Второй мировой войны. Он бежал из Польши в Советский Союз и в какой-то момент даже был лично представлен Иосифу Сталину. Я рассказал Хальтеру о возрождении еврейской жизни в советской столице. «Как в сказке о Рипе Ван Винкле, который заснул на двадцать лет и, проснувшись, вновь обрёл свою прежнюю жизнь, так и разные еврейские движения вдруг оживают», — сказал Хальтер.
Я помню тот момент, когда в центр стало приходить все меньше и меньше отказников и все больше обычных московских евреев. Именно тогда мы поняли, какая задача перед нами стоит: отказники были очень талантливыми людьми, которые самостоятельно выучили иврит и вообще обладали сильным характером: ведь для борьбы с КГБ нужна серьезная воля.
(Одним из моих самых запоминающихся студентов среди отказников, был Зеев Элькин, впоследствии министр в израильском правительстве, который затем служил личным переводчиком премьер-министра Израиля на его встречах с президентом Путиным).
Но наши новые студенты были другими. Они были совершенно незнакомы с еврейскими традициями и наследием.
Время от времени советские власти пытались закрыть наш центр. Были силы в правительстве, которые выступали против создания ешивы, а КГБ рассматривал это как нарушение многолетней антизападной и антирелигиозной политики.
В каждом учреждении и предприятии СССР был «внедрён» агент КГБ, получавший приказы от КГБ, а не от организации, на которую он работал. Это была старинная и почтенная советская традиция. Он обеспечивал государству и информацию, и контроль. Это был также эффективный способ культивировать подозрительность и паранойю среди граждан. У нашего центра тоже был свой «куратор», и все знали, кто он. Его звали доктор Борис Гончаров, помощник Велихова, и, к счастью, он был не самым умным человеком (двадцать лет спустя Путин вернется к этой практике и назначит «куратора» в каждую еврейскую общину и учреждение).
Однажды явился Гончаров и предупредил нас, что мы должны освободить помещение ешивы, потому что срок нашей аренды истекает. По-видимому, кому-то в правительстве не нравился наш эксперимент.
Я только что приехал с Запада. Я думал, что на этом всё, наше время в здании ешивы подходит к концу. Но р. Гедалия велел мне не волноваться. Его позиция, и не только его, но и многих религиозных деятелей в Советском Союзе, заключалась в том, что все наши действия в любом случае зависят от Божьего провидения, и поэтому нет необходимости так сильно переживать из-за трудностей, не зависящих от нас. Позже приехал заместитель мэра Москвы, чтобы сообщить нам официально о выселении. Мы уже поняли, что центр был маленькой пешкой в борьбе за власть, которая была больше, чем мы сами, борьбе между сторонниками перестройки Горбачёва и фанатичными коммунистами, ненавидящими всё западное.
Всё это происходило во время праздника Суккот, после которого дни стали еще холоднее. В то же время в Советском Союзе в Сибири проходила забастовка шахтёров — огромное новшество для рабочего рая, где до этого забастовки были запрещены законом. Генеральный секретарь партии и хозяин Советского Союза Михаил Горбачёв лично отправился туда, чтобы попытаться решить проблему.
Внезапно, в ноябре, у нас отключили свет и отопление. После того, как мы не покинули территорию, как нас просили, они попытались выселить нас, используя еще одну старую советскую традицию: отключение электричества и отопления. Довольно сложно долго выживать в таких условиях, при минусовых температурах.
Мы обзвонили всех лидеров подпольного «Профсоюза учителей», преподавателей иврита со всей Москвы: «Можете ли вы проводить уроки иврита в комплексе ешивы?» Они согласились. Было удивительно наблюдать за тем, насколько активна подпольная еврейская жизнь в конце 80-х годов, несмотря на все усилия КГБ сделать ее невыносимой. Главным лидером этой организации бы был Игорь Городецкий, светский еврей и ярый сионист, один из самых преданных лидеров подполья.
(От переводчика — мне кажется, автор ошибся, и речь идет о Льве, а не Игоре Городецком).
Чтобы сделать борьбу более публичной и предотвратить попытки властей насильно выселить нас, сотни людей пришли сидеть в здании в знак протеста. Скандал был бы слишком велик, если бы они действительно осмелились нас выселить.
Ещё одним гостем, к которому мы пытались обратиться за помощью, был лорд Гревилл Дженнер, один из лидеров британского еврейства, приехавший в Москву, чтобы увидеть различных отказников и возрождение еврейских общин. Он также посетил ешиву. Он был убеждён — возможно, справедливо — что нас подслушивают и что микрофоны установлены повсюду. Он демонстративно громко кричал, стоя перед стеной, что если это место закроют, он позаботится о том, чтобы премьер-министр Маргарет Тэтчер резко отреагировала на закрытие этого учреждения. Но ничто из этого не помогло.
Я начал звонить иностранным журналистам, пытаясь привлечь внимание СМИ и оказать давление на власти, чтобы нам вернули электричество. Я звонил многим журналистам, в том числе репортеру New York Times Эстер Фейн (с которой я был знаком по Монси), но они нам не перезвонили.
Вскоре в дело вмешался один из спонсоров Центра Штейнзальца, канадский еврейский филантроп Альберт Райхман. Райхман был отцом еврейского возрождения в Советском Союзе в то время и в значительной степени финансировал всю еврейскую деятельность в Советском Союзе. Райхман узнал, что премьер-министр Канады Брайан Малруни собирается посетить СССР, и сумел убедить его посетить ешиву.
В те дни в Москве не было телефонного справочника, но у иностранцев был справочник со всей необходимой информацией, включая номера телефонов сотрудников посольства, корреспондентов, представителей международной торговли и медицинских учреждений для иностранцев. Я тут же позвонил в Канадскую телерадиовещательную корпорацию и сообщил, что их премьер-министр приедет через несколько дней в ешиву, но ему нечего будет посетить, потому что все закроется. Они сказали, что приедут через час, чтобы взять у меня интервью.
Внезапно включились свет и отопление, и вода снова потекла. Так я понял, что кто-то действительно подслушивает мои разговоры. Это было моё первое столкновение с КГБ.
Электричество включили и премьер-министр Малруни все-таки приехал, я его приветствовал.
«Сколько вам лет?» — спросил он меня.
«Двадцать пять», — ответил я.
«Если бы мне было столько, я был бы слишком молод для такой работы», — сказал он.
В течение следующих тридцати трех лет у меня было еще много столкновений с КГБ самого разного рода.
У ворот Кунцевской ешивы. Р. Пинхас (слева), р. Шеар-Йешув аКоэн (справа). 1991 г., фото р. Яков Луфт.
В те первые годы в умирающем Советском Союзе я совершил много «нелегальных» действий. Например, я тайно вывез из страны труд раввина Йосеф-Дова Соловейчика «О тшуве», переведенный на русский язык ленинградским отказником. Я служил посыльным у британского посла, которому передал петицию с требованием освобождения отказников. Петицию мне передали доктор Владимир Дашевский и Зеев Элькин, и она предназначалась для премьер-министра Маргарет Тэтчер. Еще у нас был ксерокс, и нам приходилось прятать его каждый раз, когда доктор Гончаров приходил осматривать комплекс. В те дни запасы копировальных аппаратов были крайне ограничены, поскольку они представляли собой хороший способ распространения информации по неофициальным каналам. Подполье даже использовало копировальные аппараты для создания книг, называемых «самиздат».
Небольшие промышленные копировальные аппараты пользовались большим спросом. Местный хабадник по имени Ицхак Ройтман приходил делать копии газетки «Сихат а-шавуа» на русском языке. Каким-то образом каждый раз, когда Ройтман пользовался аппаратом, он умудрялся его сломать. Пока мы не сказали ему поискать другой копировальный аппарат.
Месяц спустя, в декабре 1989 года, главный раввин Румынии Моше Розен пригласил меня на свою «Ханукиаду» — ежегодную поездку раввина по всем общинам Румынии, во время которой он каждый вечер проводил торжества в другой общине. Я не мог приехать, потому что у меня была только однократная виза, и выезд из страны помешал бы мне вернуться в СССР. Однако это ограничение оказалось спсаительным: в Хануку началась революция в Румынии против диктатора Николае Чаушеску. Ханукиада, естественно, была отменена, и р. Розен и его жена оказались в опасности, потому что про них было известно, что он приближены к Чаушеску.