статьи наших авторов
На страницу о Кунцевской ешиве.
Это отрывок из более объемного мемуара. Для понимания следующего отметим, что выше автор рассказывает о своей детской вере в то, что евреи на самом деле – инопланетяне. Этот мемуар уже был опубликован ранее, но ни автор, ни Гугл не помнят, где именно. Буду рад указать это, если узнаю.
Февраль 1990 г. Время больших перемен становилось все более шумным, накатывалось все более ощутимыми волнами. Стало ясно, что проработать всю жизнь сторожем, – подвиг или срок, который я определил себе в начале восьмидесятых, – не получится. И, когда учитель иврита Миша Манелис предложил мне поменять ночные бдения на должность посудомойки в йешиве (способный ученик не без гордости определил, что это слово происходит от глагола «сидеть») с окладом 40 руб. в день (сторож получал 70 руб. в месяц), я довольно легко согласился.
Непривычно рано, пройдя по заснеженным дорожкам бывшей дачи партийного работника, я впервые в жизни с некоторым волнением и сознанием значимости происходящего отворил дверь не советской, а еврейской «организации». Широкий плохо освещенный вестибюль был наполнен необычными запахами. За стеклянными дверьми, на которых висели объявления, изобилующие непонятными, хотя написанными русскими буквами словами, я различил что-то наподобие зимнего сада. Я понял, что мне – не туда, потянул другую, деревянную дверь правее, и опешил перед открывшейся мне картиной. В обширном зале, похожем на библиотечный (вдоль стен тянулись стеллажи с книгами), на составленных в длинные ряды столах лежали раскрытые фолианты гигантских размеров. В разных местах зала в различных позах стояло несколько мужчин. Надо лбом каждого из них топорщился какой-то прибор. «Это, чтобы читать эти старые огромные книги», – подумалось мне – «что-то наподобие лупы часовщика…». Зрелище было более чем странным, у нескольких мужчин поверх пиджаков было накинуто нечто вроде белого кимоно с черными полосами и белыми кисточками. Во всем этом было что-то настолько чуждое и пугающее, что мне захотелось немедленно скрыться, бежать отсюда куда глаза глядят. Но я не мог пошевелить и пальцем, как в кошмарном сне. «Йеуди?» — вывел меня из оцепенения вопрос одного из мужчин. Он приподнял левую руку, чтобы поправить свой прибор на голове, и я, к своему вящему ужасу, увидел, что его рука многократно перехвачена тонким ремнем. «А это еще зачем? Инопланетяне какие-то!..» Тут я понял, что он говорит на иврите, но не знал произнесенного им слова. «Вот?» — переспросил я (вместо иврита полез давно забытый английский). Он повторил свой вопрос. «Ани овед бемитбах» («я работаю на кухне») — выпалил я заготовленную фразу. Он показал куда-то направо. По его жесту я понял, что надо обойти здание с другой стороны и с невероятным облегчением ретировался. Как только я оказался на улице, ужас и недоумение оставили меня, как после «комнаты страха» в луна-парке. И наперекор своему недавнему желанию бежать отсюда, я благоразумно отправился искать кухню с другой стороны здания.
Тем не менее, в течение последующих двух месяцев, работая на кухне, я ни разу не рискнул зайти в хранящий огромные книги зал, откуда постоянно доносился многоголосый гул. Испытывая нечто наподобие суеверного ужаса, я предпочитал доносившемуся из зала шуму и гаму общество женщин, готовивших еду для посетителей этого заведения. Я уже знал, что там, в зале чему-то учатся, три раза в день молятся и утром во время молитвы накладывают тфиллин – две коробочки, одна из которых крепится надо лбом, а другая повыше локтя. В какой-то момент я решился поинтересоваться, в чем смысл этого столь поразившего меня ритуала. Мне объяснили, что в эти коробочки вложены кусочки пергамента с написанными на них словами Торы. А закрепляют их на руке и надо лбом потому, что в самой Торе сказано, что эти слова нужно повязать в качестве знака и поместить как начертание (или украшение) над глазами (или между глаз). Чуднό! И что же это за слова?
Еще через месяц я начал изредка наведываться в зал с гигантскими книгами, робко прислушивался к тому, что говорили интеллигентные евреи, наподобие тех, что я встречал когда-то в аудиториях высших учебных заведений, где мне приходилось учиться. Их логика была мне близка и понятна, хотя обсуждаемые материи казались странными до чрезвычайности. В качестве поощрения моих шагов в сторону иудаизма я получил в подарок несколько книжек, в том числе Тору с переводом Йосифона. Итак, что же написано в Торе про тфиллин и какие слова вложены в коробочки? Теперь я мог ожидать, что получу ответ на свой вопрос.
Каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что во всех четырех местах Торы, где говорится, что «эти слова» должны быть знаком на руке и начертанием перед глазами, совершенно очевиден метафорический смысл предписания: несомненно, имеется в виду – исполняйте и помните все, что Бог совершил для вас и все, что заповедал. Так же, как «вложите же эти слова Мои в сердце ваше и в душу» (Дварим 11:18). Ну, и, конечно, «эти слова» — это вовсе не слова самого предписания. Судя по контексту, невозможно представить себе, что предписание перформативно, говорит о самом себе. Однако в каждой коробочке тфиллин именно оно повторятся четыре раза.
Не выглядит ли, в таком случае, накладывание тфиллин какой-то пародией, карикатурой? Ведь это как если бы отец, написав сыну пространное послание с наставлениями, закончил его словами «заруби себе это на носу», а сын, не долго думая, оторвал концовку письма и, проколов себе нос, закрепил на нем модной серьгой бумажку со словами «заруби себе это на носу». Отец приезжает навестить сына, видит серьгу в носу и кричит: «Что ты сделал со своим носом?» «Так, ты же сам велел» — ехидно отвечает сын и, отстегнув серьгу, показывает бумажку со словами, написанными рукой отца.
Эта мысль не давала мне покоя. Бородатые выпускники физико-математических факультетов были не в состоянии удовлетворительно ответить на мой вопрос. Почесывая бороды, они благоговейно и со значительностью цитировали каких-то древних комментаторов со странными именами – Раши, Ибн Эзра, Рамбан, Кли якар. Я преклонялся перед способностью этих людей читать в толстых книгах какую-то странную вязь, совсем не похожую на уже освоенные мною квадратные буквы ивритского алфавита, но суть ответа сводилась к тому, что так надо, что это было изустно разъяснено и показано самому Моисею, что многовековая традиция доносит до нас все это в точности… Люди с инженерным или музыкальным образованием (а были среди моих первых наставников иудаизма и такие) объясняли, что речь идет об особой устанавливаемой с Творцом связи. Их объяснения вновь пробуждали во мне воспоминания об инопланетянах, ибо трудно было отделаться от мысли, что коробочки тфилин, в таком случае, представляют собой приборы для получения сигналов неземной цивилизации. Но я уже не мог всерьез вернуться к своей детской теории, а потому лишь тихо улыбался подобным объяснениям, не желая обидеть своих одухотворенных и слегка экзальтированных собратьев. Ну, и немаловажный факт: к тому времени я уже и сам научился накладывать тфилин, но никаких сигналов не получал.
Ответ на вопрос, в чем смысл странного ритуала накладывания тфилин, я получил с совершенно неожиданной стороны… из произведений так называемых русских формалистов.
*
Избегая погружения в подземку, я ездил из Красногорска в Кунцево, где находилось мое новое место службы (йешива), на автобусах с тремя пересадками. Путешествие занимало чуть более двух часов, но утомительным оно мне не казалось. Я брал в дорогу книжку. Поначалу это были книжки «по специальности». Но бурно начавшийся когда-то роман с математической логикой к тому времени скатился к рутинным отношениям. Теоремы о полноте вызывали скуку, а, порой, и раздражение. Попытка реанимации чувств за счет теории топосов привела лишь к временному всплеску, походившему скорее на агонию.
Вместе с тем зарплата посудомойки позволила мне ощутить настоящую свободу в книжных магазинах. Я беззастенчиво переходил от отдела «физика и математика» к «философии», «литературоведению» и др. И вот, по дороге в Кунцево и обратно меня стали «сопровождать» Виктор Шкловский, Юрий Тынянов, Борис Эйхенбаум. Остранение, задержание – приемы, позволяющие преодолеть автоматизм речевых форм, – казалось, применимы не только к литературе, но и к жизни. Воскрешение слова слышалось насущной, экзистенциальной проблемой, а не узко литературоведческой.
Про мертвые метафоры я впервые прочитал у отца «Новой критики» Айвора А. Ричардса. Споря с неким лордом Кеймсом, он, походя, замечал, что, сколь бы мертвыми не были метафоры, мы всегда с легкостью можем их воскресить. Что же такое «мертвая метафора»? Это метафора, потерявшая свой метафорический смысл, превратившаяся в языковое клише, образность которого мы перестали замечать. Примеры: «ножка стула», «горлышко бутылки», «устье реки», «вспыхнуть от стыда» и т.п. Как же можно воскресить мёртвую метафору? Очень просто – вспомнив буквальное значение! Наиболее эффективно сопроводить это «воспоминание» действием: указать на ногу, потрогать горло, уста, чиркнуть спичкой. К примеру, воскресить метафорическое значение математического термина osculating curves можно, послав воздушный поцелуй.
Причем здесь тфиллин? А вот причем. Любая метафора изнашивается при частом употреблении, превращается в окаменелое языковое клише, теряет свою образность. Такова судьба метафор, в том числе и тех, что употреблены в Торе по отношению к словам Бога: «да будут эти слова тебе знаком на руке и напоминанием (начертанием) перед (над, между) глазами». Да, «быть знаком на руке» и «начертанием перед глазами» — метафоры. Но как и все метафоры, они склонны к стиранию, умиранию. В таком случае их перформативное использование, заключающееся в буквализирующем акте, есть не что иное, как перформанс оживления метафорического смысла. Перед нами механизм постоянного воскрешения метафоры!
Позднее, столкнувшись с приёмом буквализации метафор в талмудической литературе, я понял, как в рамках отношения к Слову может быть сформулирована иудео-христианская полемика. По сути, мы имеем два подхода к воскрешению Божественного Слова. Иудейский подход – это оживление метафоры за счет буквализации, которая имеет целью, конечно, не букву как таковую, а акт, вскрывающий, обнажающий, а иногда и порождающий метафорический смысл. Христианский подход – декларация воскрешения Слова, а именно – будучи воплощенным, Слово Бога умирает, но воскресает. То есть, спасение в мета-метафоре воскрешения.
Оба подхода имеют свои плюсы и минусы. Плюс иудейского подхода в том, что буквализация «естественным» образом воскрешает метафору, минус – сам буквализирующий перформанс может превратиться в автоматическое действие. Плюс христианского подхода в действенности декларации воскрешения, в силе этой метафоры в определенной ситуации, минус – в том, что мета-метафора как и любая метафора склонна к умиранию…
Из другого мемуара
Мой путь к философии начался, как это ни странно, в йешиве. Шел второй год моих посещений йешивы в Кунцево. Я уже почти забыл, что начинал на кухне посудомойкой. Теперь я считался одним из старожилов. Моего иврита уже хватало на то, чтобы учить очаровавший меня Талмуд с приезжавшими из Израиля раввинами, среди которых я выделял ироничного и колкого рава Бравендера, который всегда посмеивался над происходящим. Административным директором в тот момент был Бени Векслер, человек многогранный, глубокий и внимательный. Мне казалось, что в свое время он занимал высокую должность в контрразведке (может, так оно и было). Мы часто беседовали с Бени на разные темы, и, хотя после разговора мне всегда казалось, что я не смог выразить в полной мере то, что хотел, возникало ощущение взаимопонимания.
И, вот, как-то раз Бени спросил меня: «А что ты собираешься делать, когда приедешь в Израиль?» Честно говоря, этим вопросом он застал меня врасплох. До этого мы не говорили с ним о моей репатриации, но для Бени, по-видимому, это было аксиомой. Я же толком не задумывался над этим, хотя, конечно, такая перспектива присутствовала фоном. От неожиданности я ответил: «Буду продолжать учить Талмуд, ну, и хотелось бы заняться философией…» «Что? — Бени опешил – философией? Зачем тебе это?» Я начал объяснять, что давно хотел познакомиться с философией, читал кое-что бессистемно, о систематическом изучении и подумать было нельзя, ведь у нас тут марксизм-ленинизм и т.д. Вот, в свободной стране начну изучать…
«Я не думал, что ты немного того, слегка туповат (кцат метумтам) — рассмеялся Бени – у тебя же математическое образование, иди в программисты. Тебе же 33 года. Чем ты зарабатывать собираешься?» Слово за слово, выяснилось, что Бени и сам брал несколько курсов по философии, но это для общего развития, не как специальность, а в свободное от работы время, как и Талмуд, кстати, – обязательные два часа в день, но в свободное от основной работы время (для тех, кто не в курсе, поясню в скобках, что религиозные евреи изучают Талмуд всю жизнь, выделяя на это определенное время). Бени склонял меня к тому, что перво-наперво нужно найти работу, заработок (парнаса), а потом все остальное – для души: Талмуд, философия и т.п. Разговор так повернулся, что я вдруг уперся и твердил, что, помимо йешивы в Израиле, хочу в университет, хочу получить нормальное образование, а там посмотрим…
«Ну, хорошо – сдался Бени – тогда пиши письмо». – «Какое письмо? Кому?» Оказалось, что напарник Бени по изучению Талмуда (хеврута) – заведующий кафедрой философии Еврейского университета в Иерусалиме профессор Марк Штайнер (увы, ныне покойный – ז»ל). Бени предлагал мне написать письмо профессору, изложив свои интересы и устремления. Написать подобное письмо на иврите было не просто, но я это сделал, и через некоторое время Бени (который проводил попеременно две недели в кунцевской йешиве, а две – в Израиле) сообщил мне, что профессор Штайнер в восторге от моего письма и ждет меня. Вопрос с репатриацией решился сам собой.
Когда примерно через полгода я в качестве репатрианта прилетел в Израиль, Бени встречал меня в аэропорту. Он отвез меня в Алон Швут, где я должен был продолжать изучение Талмуда в йешиве, и сказал, что завтра заедет за мной, чтобы отвезти меня к профессору Штайнеру домой (они соседи) на собеседование.
С этого собеседование и началась моя «философская карьера». Однако, начало было очень странным и неожиданным. Прежде всего профессор показал мне пару журналов, в которых были напечатаны его статьи по Талмуду, и сказал, что для него это гораздо важнее, чем достижения в философии. Я кивал, словно понимая, о чем он.
Когда мы перешли, собственно, к тому, куда мне идти учиться, я начал было мямлить что-то про философию языка. Профессор живо откликнулся: «Замечательно! Думаю, тебе нужно писать докторскую!» — «Как? Что значит писать докторскую? Я же ничего не знаю, я математик…» — «Ну, вот и прекрасно! Ты же писал мне, что занимался модальными логиками. Так это – то, что нужно!» Я не понимал, о чем он, и, видимо, выглядел настолько растерянным, что он продолжил: «Для того, чтобы заниматься философией языка, твоей подготовки в области математической логики более, чем достаточно. К сожалению, большая часть наших студентов не имеет такой подготовки…» Дальше зазвучали имена философов, о которых я ничего не знал – Куайн, Крипке, Тарский, Даммит… Я решился было назвать тех, кого считал занимающимися философией языка – Хайдеггер, Барт, Деррида. «Ооой! – воскликнул профессор – это же не философы, это все несерьезно, это у нас изучают на кафедре литературы» — и он засмеялся в голос.
Я хотел было сказать, что, собственно, и Платона с Аристотелем читал урывками, и хотелось бы… Хорошо, что сдержался. Как потом выяснилось, когда я посещал лекции профессора Штайнера, он и греков не считал за философов, ну, точнее, не считал, что с их творчеством современному философу обязательно знакомиться. Для него философия начиналась с английских эмпирицистов. Особенно он любил Юма, и его курс о философии Юма был прекрасен.
В итоге я все-таки отказался начинать с докторской, и мы сговорились, что мой статус будет «подготовка к докторской» (оказалось, что такое существует), я прослушаю ряд курсов, а затем решу, о чем хочу писать докторскую. Этот процесс растянулся на два года, в течение которых я изучал аналитическую философию, понял, о чем говорил Марк Штайнер во время нашей первой встречи, понял, почему математическая логика и философия языка в понимании философов-аналитиков так близки, и понял, что я не хочу продолжать заниматься этим. Так я разочаровал профессора Штайнера и так и не стал настоящим философом.
Следующим поворотом меня занесло в средневековую еврейскую философию, но это отдельная история..
……………………………………………………………………………………………………………………………..
Еще небольшие заметки о р. Штейнзальце.
Вот уже неделю в ленте довольно много слов, посвященных раввину Адину Штейнзальцу ז»ל. Если не считать тексты нескольких его реальных учеников или близко знакомых с ним людей, читать эти слова довольно сложно, и вызывают они сложные и противоречивые чувства, некоторое неудобство. Это связано, прежде всего, с неточностью, с искажением образа, с некой подменой (возможно, невольной) понятий, с употреблением «шумных» эпитетов, над которыми сам рав Штейнзальц, скорее всего, посмеялся бы.
Я не могу считать себя учеником раввина Адина Штейнзальца ז»ל, но, безусловно, многим ему обязан. В начале девяностых я учился в основанной им йешиве в Кунцево. Это было замечательное место, где можно было в очень свободной, ненавязчивой и крайне нестандартной, как я позднее понял, форме познакомится с иудейской традицией. Самого рава за время моей учебы в Москве я не видел, но прекрасные люди, которые руководили йешивой и преподавали на иврите, подбирались, по-видимому, именно им.
Спустя несколько лет после репатриации я довольно неожиданно для себя оказался сотрудником русского отделения Института изучения иудаизма рава Адина. Мне посчастливилось в течение двенадцати лет работать в интересном, творческом коллективе. Занимаясь подготовкой антологии аггадических фрагментов Талмуда на русский, мне довелось довольно много общаться с равом. Несколько раз приходилось переводить его лекции для русскоязычной аудитории, редактировать переводы его статей…
В общении с равом всегда чувствовался некий элемент игры. Я видел в нем человека чрезвычайно смелого, свободно и самостоятельно мыслящего, широко образованного, начитанного, ироничного, остроумного, невероятно работоспособного. Кроме того, он был человеком социально активным, инициативным, стремящимся не стоять на месте. Наверное, многим он должен бы казаться склонным к авантюрам (достаточно упомянуть его участие в проекте DAU). Люди, обладающие всеми этими качествами, в наше время встречаются не так часто, и, несомненно, заслуживают уважения.
Но следует подчеркнуть, что широта взглядов рава сочеталась с его самоиронией. Он был осведомлен в отношении многих сфер науки, литературы, истории, имел свое мнение о тех или иных явлениях, но никогда не ставил себя в один ряд со специалистами, прекрасно понимая, что в наше время невозможно быть всеведущим. Он не считал себя ни ученым, ни философом, ни обладателем тайного знания.
Те, кто сегодня с особым воодушевлением превозносит рава до небес, не понимают, что грубо искажают его образ, образ земного человека, отчетливо сознававшего свое место, свой долг и ставящего перед собой адекватные задачи.
Иногда мне хочется представить, как воспринимали бы Адина Штейнзальца не будь он раввином: просветитель, интеллигент, умница… Однако, особый ажиотаж вокруг него как раз связан с тем фактом, что он при всех вышеперечисленных качествах был еще и раввином. Увы, по-видимому, сегодня от раввинов ничего подобного не ожидают. Грустно, ведь еще не так давно фигура широко образованного, масштабно мыслящего раввина-доктора была неотъемлемой частью ландшафта еврейской культуры…
Наши книги. Издание Место Встречи